страница2/5
Дата26.08.2019
Размер0.85 Mb.

Социальные и гуманитарные предпосылки кризисных явлений в мировом и российском высшем образовании


1   2   3   4   5

4
По мнению ряда исследователей-обществоведов, в России в 90-е г. г. активно продолжалась антиинтеллектуальная политика, свойственная предшествующему советскому периоду. Её плодами являются растущее пренебрежение к интеллектуалам, безнравственное согласие властей на сотрудничество с Западом, превращение страны в сырьевую колонию (Варзанова Т.И., Воробьёв Г.Г. и др.) (8).

Переориентация новых поколений молодёжи в России на профессии, обеспечивающие не интересную работу, а социальный успех, материальное благополучие – тенденции, сложившиеся ещё до 90-х г. г. Однако в 90-е годы они приобретают новые черты. Содержание и характер будущего труда всё больше отходят на задний план, всё чаще их выбор является случайным. Профиль и даже тип образовательного учреждения определяется не стремлением приобрести интересную, желаемую профессию, а возможность решить материальные проблемы и достичь таких социальных целей, для которых содержание, качество и уровень образования, по существу имеют малое значение. Только каждый пятый выпускник средней школы, планирующий продолжить обучение в вузе. Имеет устойчивые профессиональные установки и профессионально-образовательные намерения. Поэтому, изучая социально-профессиональные ориентации, нельзя судить о них как о профессиональном самоопределении и воспринимать их в качестве результата профессионального выбора. Очень сложный путь от ориентации и планов к конкретным намерениям обусловлен многими социальными факторами. Поэтому ориентации чаще всего не совпадают с намерениями и конкретными действиями молодёжи при выборе вуза.

Оказавшись на периферии рыночных отношений, высшая школа была вынуждена радикально изменить основные формы. социальные технологии и мотивационные механизмы образовательной деятельности, сделать ставку на самофинансирование, регионализацию образовательных функций. Под воздействием новой социальной ситуации радикально изменилась ценностно-нормативная среда высшей школы, в которой естественными и одобряемыми становятся рыночные стандарты поведения в сфере образовательной и научной деятельности, в профессиональном самоопределении.

На один из аспектов этого процесса указывает Э.О. Леонтьева (Социологические исследования № 12 2004 с. 121-129) (11). Как отмечает автор, сегодня уже достаточно общепризнано мнение о том, что в современной России теневые процессы захлестнули не только экономику, но и российское общество в целом. Высшие учебные заведения страны тоже втягиваются в эти процессы (по данным ЮНЕСКО объём коррупции в сфере образования России – 0,5 млрд. дол. в год. По данным МВД России – ещё больше – около 1 млрд. долл. в год.) Практически ни для кого не секрет, что в условиях скромного государственного финансирования. учебные заведения работают как «государство в государстве». Наиболее часто в литературе и СМИ освещаются события, связанные со следующими сюжетами теневой деятельности вузов: организация поступления абитуриентов в вузы; установление сумм спонсорской помощи и распределение внебюджетных средств; распределение доходов от предпринимательской деятельности вузов и, наконец. собственно бытовое взяточничество. Студенты, как правило. не замечают никаких других неформальных отношений в вузе, кроме банального бытового взяточничества. Это объясняется тем. что в отношениях взяточничества студент участвует непосредственно и поскольку другие виды «тени» не касаются его столь явно и напрямую, неформальными он считает, прежде всего те отношения с преподавателями, которые складываются вне вузовского регламента по поводу учебных занятий и форм отчётности по ним. Результаты опросов обнаружили. Что большинство студентов не только признают существование теневых отношений в вузе, но и считают их повседневными, рутинными и даже необходимыми элементами деятельности образовательного учреждения. Показательно, по мнению автора, что во многих интервью студенты выражаются совершенно одинаковым образом: «Это часть нашей жизни».

Популярность и открытость взяточничества в вузах создают видимость тотальной вовлеченности абсолютно всех в теневую деятельность. По мнению большинства студентов, принявших участие в опросах, инициаторами взяточничества являются преподаватели, они диктуют правила игры. Вместе с тем, по мнению студентов, среди преподавателей относительно немного таких, кто «заваливает» любыми способами специально ради получения взятки. С другой стороны, схемы покупки оценок уже настолько рутинизировались в некоторых вузах, что преподаватель, не берущий взятки, вызывает непонимание, неприязнь студентов, которые видят в этом нежелание помочь и, в конечном счёте, не понимают, чего он хочет. Было бы проще купить этот зачёт или экзамен, но поскольку преподаватель не покупается, то получается плохо для студента. Такое непонимание оборачивается подозрением, что педагог не берёт, потому что мало дают. Некоторые студенты открыто заявляют, что гипотетически можно купить абсолютно всех, просто у каждого своя цена, а те, кто не берёт, обязательно продались бы за более крупные суммы. Подобный стереотип, как и любой миф обычно подкрепляется «историями из жизни». «Один мой знакомый долго не мог сдать физику, все говорили: не берёт, не берёт, а потом дали ему 7 тысяч и поставил всё как надо». Такой преподаватель, в представлении студентов, лишает его возможности выбирать между «учить» или «купит», а это нарушает привычную модель поведения и расценивается студентов как непорядочность преподавателя.

В некоторых случаях студенты принимали решение получать образование только потому, что у них, а чаще у их родителей, имеется достаточный для этого заработок, и они «смогут всё купить». Такая модель поведения предполагает принципиально иной механизм взяточничества. Инициативной стороной становится студент, которого никто не вынуждает платить. Он, как потребитель, выбирает товар и заинтересован приобрести его как можно быстрее и как можно дешевле, поскольку настроен, как выражается автор, на «покупки в большом количестве».

Большинство студентов считают, что преподаватели берут взятки не от хорошей жизни, из-за чего почти все опрошенные относятся к ним не только без обиды, но даже с пониманием и жалостью: «Пока преподавателю не будут достаточно платить денег, взяточничество не искоренишь».

В целом, из материалов интервью, портрет преподавателя-взяточника глазами студентов складывается примерно такой: это тип социального неудачника, который не смог в своё время занять хорошие позиции и вынужден теперь перекладывать свои материальные проблемы на студентов. Состояние «вынужденности» подобных действий, понимание того, что человек попал в беду по не зависящим от него обстоятельствам, формирует у студентов отношение сочувствия и желания помочь. С другой стороны, тот факт. что эти проблемы перекладываются на них, тоже невиновных в этом положении дел, вызывает раздражение и негативизм. Такой способ зарабатывания денег, как выразилась одна из студенток, это «подстава» (провокация). В оценочных характеристиках причудливо сочетается и то и другое отношение. «Как лично к человеку – отношусь не очень хорошо естественно. Но можно сказать, что лично для меня это очень удобно, в том случае человека начинаешь уважать, хоть таким способом, но помогает студенту» (11).

Рассматриваемые тенденции имеют место не только в современной России, но и в других частях постсоветского пространства. На это указывает, например, в своей статье В. Астахова (Преподаватель высшей школы как носитель интеллигентности (1). Как отмечает автор, проявляющиеся в данный момент тенденции не внушают оптимизма. К сожалению, выполнение своих прямых профессионально-педагогических функций вызывает у преподавателей растущие затруднения (речь идёт об Украине). В связи с ростом численности студенческого контингента, усилением акцентов на самостоятельную работу и индивидуализацию обучения. резко возрастает учебная нагрузка преподавателей, которая в украинской высшей школе пока не учитывается и не оплачивается в полной мере. Снижение коэффициента (норматива по числу студентов, приходящихся на одного преподавателя (без подкрепления образовательного процесса должной материально-технической базой, не оказывает позитивного воздействия на качество обучения и облегчение преподавательского труда. Повышение заработной платы работникам образования в Украине не слишком улучшило их крайне трудное материальное положение. Необходимость дополнительного заработка заставляет педагогов брать большую учебную нагрузку – до 1,5 и даже до 2-х ставок. Да ещё хорошо, если только в своём вузе, а то ведь приходится бегать по разным точкам. В результате истощение сил, проблемы со здоровьем, невозможность полноценно готовится к занятиям, системно заниматься научной работой и собственным самосовершенствованием (театры, литература, спорт, путешествия). Отсюда снижение общей и профессиональной культуры преподавателя, его уважения к своей профессии. В качестве примера автор приводит данные, согласно которым изучение общей эрудиции магистров и молодых преподавателей харьковских вузов показало. Что многие из них боятся внеаудиторного общения со студентами и их родителями именно по причине недостаточной эрудированности. Из более 500 опрошенных 29% респондентов не смогли назвать ни одного современного американского, 32% - русского, 80% - латиноамериканского, 64% - французского писателей. Украинским поэтам и писателям повезло немного больше.

При оценке качества полученного профессионального образования и педагогической подготовки, более половины опрошенных не смогли объективно определить причины личных профессиональных затруднений. Большую часть вины за свои трудности они возлагают на вуз, снимая с себя ответственность за результаты обучения в нём, что свидетельствует о низком уровне профессиональной рефлексии.

Автор (1) подчёркивает, что социологические исследования фиксируют существенные изменения в ценностных ориентациях преподавателей высшей школы. Высокая ориентация на ценности личного благополучия (здоровье, семья, материальное благосостояние, друзья) демонстрирует большое внимание к собственным нуждам – раньше общественные ценности ставились выше личных. Низкий уровень ориентации на общественно-политические ценности показывает, что спокойное. Независимое существование связано скорее не с надеждами на свободное, демократическое общество, а с благополучием «микромира» (семья, друзья, коллеги). Сознание педагогического корпуса. Отмечает В. Астахова, во многом заполнено иллюзиями и стереотипами, приводящими к возникновению таких состояний, как эмоциональное выгорание, психоэнергетическое истощение. По мнению автора, можно сформулировать несколько мифов, традиционно присутствующих в обыденном сознании и создающих серьёзные проблемы для педагога, в частности преподавателя вуза.


  1. Миф о спокойствии (преподаватель в любой ситуации не должен выходить из себя).

  2. Миф о сдержанности 9преподаватель должен всегда держать дистанцию).

  3. Миф о любви ко всем ученикам, студентам (преподаватель должен проявлять одинаковое отношение ко всем студентам).

  4. Миф о необходимости сокрытия чувств, не поддающихся осознанию (преподаватель должен скрывать свои личные чувства).

  5. Миф о педагогическом самопожертвовании (полная самоотдача работе) (1).

В условиях, когда жизненные ценности и идеалы круто и порой диаметрально меняются. А трудовые затраты не окупаются (зарплата. Несмотря на все потуги государства по её повышению в последние годы остаётся крайне низкой, не дающей возможности обеспечить достойную жизнь). Отношение к профессиональной деятельности ухудшается. Престиж педагогической профессии неотвратимо снижается, а отношение к труду становится, мягко говоря, безразличным. Заклинаниями по поводу долга, призвания и прочего, теперь уже ситуацию не улучшить, отмечает автор.

Удивительная перекличка проблем российского и украинского высшего образования может быть проиллюстрирована очень красноречивым конкретным примером.
Постановление от 29 апреля 2006 г. № 256 (Правительство Российской Федерации) О размере тарифной ставки (оклада) первого разряда и о меж-разрядных тарифных коэффициентах Единой тарифной сетки по оплате труда работников федеральных государственных учреждений (17).


  1. Установить с 1 мая 2006 г. тарифную ставку (оклад) первого разряда Единой тарифной сетки по оплате труда работников федеральных государственных учреждений в размере 1100 рублей.

Разряд оплаты труда

Тарифные ставки (оклады)

1

2

3



4

5

6



7

8

9



10

11

12



13

14

15



16

17

18



1100 руб.

1144 руб.

1196 руб.

1256,20 руб.

1354,80 руб.

1547,70 руб.

1700,60 руб.

1868,50 руб.

2052,60 руб.

2251,70 руб.

2466,20 руб.

2665,30 руб.

2879,80 руб.

3094,30 руб.

3339,60 руб.

3684,90 руб.

3861 руб.

4950 руб.





Премьер министр М.Е. Фрадков

Важно отметить, что к маю 2006 г. официально установленный прожиточный минимум в г. Москве составлял 4815 рублей. Таким образом, фактически все разряды тарифной сетки оказываются ниже этого уровня и, следовательно, не позволяют даже наиболее обеспеченным работникам федеральных государственных учреждений приобрести на свой оклад минимальную потребительскую корзину. Следовательно, официально все они автоматически помещены ниже официальной черты бедности.

Можно использовать и некоторые другие критерии. Например, средняя стоимость автомобиля на данный период составляла 250 000 руб. Это более 5 годовых окладов наиболее высоко оплачиваемых работников федеральных учреждений. Для сравнения в Германии цена среднего автомобиля составляет 0,5 среднего годового оклада т.е. разница более чем в 10 раз). Средняя стоимость 1 квадратного метра жилья в г. Москве составляла 100 000 руб. Это более 2 годовых окладов наиболее высоко оплачиваемых федеральных работников. Несложные подсчёты рисуют безнадёжную перспективу. Даже если наиболее высоко оплачиваемый работник федерального учреждения не будет вообще расходовать средств на питание, одежду, коммунальные услуги, отдых, лечение (что разумеется, полный абсурд) для того, чтобы купить средний автомобиль и однокомнатную квартиру ему потребуется непрерывно работать 100 (!) лет. Начав профессиональную деятельность условно в 20 лет, он только к 120 годам может приобрести весьма скромное жильё и автомобиль. Подчеркнём, что при этом он. как ни странно всё это время (100 лет) не должен питаться, тратить средства на одежду, отдых, коммунальные услуги и тем более развлечения.

Подобная политика тарификации оплаты профессионального труда, очевидно, создаёт неблагоприятный моральный климат в обществе и прежде всего в сфере трудовой и профессиональной этики.



5
Один из видных отечественных обществоведов А. Панарин склонен рассматривать описанные выше явления, наряду с многими другими в качестве последствий экономического тоталитаризма (16). Он подчёркивает. Что мировому сообществу грозит постепенный отказ от законных способов действия и переход к преступным. Являющимся более рентабельными и экономическими эффективными. Первоначальной установкой научного знания. пишет А. Панарин, является категорическое отсеивание суждений, которые невозможно проверить наблюдением или экспериментом. Поэтому, с самого начала, такие суждения как «наука должна служить народу, прогрессу, развитию личности» - не являются, строго говоря научными. Их невозможно подтвердить или опровергнуть в форме научного эксперимента. Народ, Прогресс, Свобода, Равенство, Справедливость – это духовные категории, а не экономические. Следовательно, старый, традиционный принцип, по которому получение знания неотделимо от личности, выходит из употребления. Знание и создаваемые на его основе технологии производится и будет производиться для того, чтобы быть проданным. Если наука целиком превращается в производство знания-товара, то к каким последствиям это ведёт для неё самой и общества в целом? Рыночный статус знания неминуемо влечёт, по мнению А. Панарина, за собой вымывание тех его разновидностей, которые не приняли товарную форму и не могут служить немедленной прикладной (технологической) пользе. В масштабах общества последствия коммерциализации знания таковы. Если знание тотальным образом превращается в товар, по определению служащий любому покупателю, то увеличивается вероятность того, что знание-товар вместе со всей прикладной наукой скупят дельцы теневой экономики. Действительно: теневая экономика – самая рентабельная, здесь на единицу вложений получают в десятки, а то и сотни раз большую отдачу, чем в легальной экономике, функционирующей в рамках закона. Это, по мнению А. Панарина, грозит мировой цивилизации неслыханной перспективной: полной перекупкой научного сообщества теневыми дельцами, всегда готовыми дать максимальную цену, поскольку теневой бизнес имеет огромное количество наличности. Маячит перспектива того. что криминал, организованная преступность монополизирует знание, со всеми вытекающими отсюда для цивилизации последствиями. В отличие от большевистской диктатуры, криминальные заказчики знания совсем не претендуют на то, чтобы вмешиваться в сам процесс производства знания и исказить его каким-либо идеологическим шумом. Напротив, криминалитет, организованная преступность, мафия целиком соглашается с тем, что знание должно быть точным, технологичным, эффективным. Если наука товар – то её покупают самые богатые, которые стремятся сделать из неё свою монополию. Внутри страны это означает отмирание не прикладной науки и переход прикладной науки на сторону олигархов, финансовых спекулянтов, дельцов теневого бизнеса. В глобальном же масштабе – это переход на сторону самого богатого заказчика. В настоящее время на роль такого заказчика претендуют США в качестве эмитента мировых денег (16).

Мафия стремится противопоставить прикладную науку (в том числе прикладные отрасли гуманитаристики – социологию, политологию, этнологию) требованиям морали, культуры, просвещения. Она честно признаётся, что ей нужны эффективные социальные технологии манипуляции, направленные на укрепление её экономического и политического могущества.

Как только народ в качестве долговременного устойчивого исторического субъекта. Способного накапливать достижения цивилизации отбрасывается, все долговременные социокультурные стратегии цивилизации становятся бессмысленными. Большой рынок цивилизации, работающий как система долговременного стратегического накопления, сменяется мозаикой рынков, для которых такие стратегии немыслимы и по существу бессмысленны. При этом само знание становится всё более конкретным, рецептурным, технологичным. Молодёжи трудно противостоять этой тенденции, поскольку она всё активнее вовлекается в культивирование потаканию своим влечениям, в уход от реального мира в виртуальный, где господствует принцип удовольствия. Таким образом, молодёжь лишь активизирует и ускоряет этот процесс. За ним так сказать будущее, и он обречён на лавинообразное нарастание.

Сегодня, подчёркивает А. Панарин (16), главным аргументом в пользу монополии экономической власти является экономическая эффективность. Если кто-то прямо заявит. Что финансовый воротила имеет безраздельное право не только экономически наживаться, но и выступать в роли жреца нравственности и охранителя духовных святынь, это может вызвать шок. Однако экономическая и прежде всего финансовая олигархия претендует как раз именно на это. С одной стороны, эта тенденция выступает как стихийная коммерциализация культуры. «Экономический человек», ориентированный на прибыль готов так сказать кастрировать национальную культуру, тщательно выбраковывая всё то, в чём он подозревает некоммерческое начало. Ведь менеджер – это агент, подчиняющий те или иные формы социальной активности процессу производства прибыли. Менеджер является полномочным представителем экономической власти в её борьбе с рецидивами иного, некоммерческого, непрагматического подхода к миру. Его назначение – отсекать всё нефункциональное, не сулящее быстрой материальной отдачи. До тех пор, пока всё на свете не превратилось в товар, имеющий свою цену и подлежащий продаже, экономическая власть не может полностью ощутить себя безраздельной и всеохватывающей. Поэтому всё то, что не имеет товарного статуса и признанной точной меновой стоимости, господствующий либерализм объявляет пережитками традиционализма. Экономическая власть чувствует себя вполне самостоятельной только там, где чётко определено, кому и сколько надо заплатить за те или иные выгодные ей действия и решения. С этой точки зрения народы и их национальные мыслители, лидеры, полководцы, представляются иррациональными, ускользающими от калькуляции. Но когда все эти персонажи вытесняются товаровладельцами, продающими свой интеллект и находчивость, способность влиять на исход переговоров или исход сражений, тогда мир сразу же принимает узнаваемый рыночный облик и становится прозрачным и предсказуемым. В таком мире власть измеряется количеством денег (например, долларов), предназначенных для подкупа. Только в этом мире владельцы наибольшего количества денег автоматически оказываются наделенными наибольшей властью. Отсюда первым шагом на пути построения тоталитарного экономикоцентричного мира оказывается дискредитация внеэкономических ценностей. Причём речь идёт не только об экономическом ограблении, но и о духовной власти.

В современном бессословном обществе, пишет А. Панарин, в котором различные общественные группы живут на виду друг у друга и свободно обмениваются информацией, у менее престижных групп появляются чувства зависти к более престижным и стремление им подражать. Бессословное общество, и это существенно, характеризуется единством социокультурных стандартов. Однако для одних групп эти стандарты оказываются реалистичными, адекватными, а для других – нет. Происходит драматический разрыв между фактической социальной принадлежностью и желаемой. На первый взгляд здесь можно увидеть явно положительный обмен «передовыми достижениями», просвещение развитыми отсталых и неразвитых. Но подходя к проблеме с более реалистических позиций, указывает А. Панарин, нетрудно увидеть в этом явлении источник социокультурной катастрофы. От того, что выравниваются притязания по стандартам высоко развитых стран ещё не происходит выравнивания соответствующих возможностей. Практика единого социокультурного стандарта плодит невротиков – людей, которым никогда не примирить свои притязания с реальным опытом и своим реальным жизненным окружением. В результате возникает феномен массового социокультурного отчуждения от своей профессии и в целом от своей социальной группы. Эта принадлежность начинает восприниматься как неудача. Как знак отверженности. Одно дело, когда люди делают своё дело с удовольствием и воодушевлением, видя в нём смысл жизни, другое – когда они воспринимают его как проклятие и отверженность. Покинутая земля, покинутые профессии, покинутая отчизна – вот итог этого разрыва между фактической и референтной принадлежностью. Рассогласованность между целями и нормами, иллюзорность ориентации, мгновенные переходы от восторга к отчаянию (экзальтированность), общая психологическая дестабилизация и непредсказуемость поведения – таковы проявления маргинальной личности. Она активно стремится манипулировать другими, но, не в меньшей степени сама подвержена различного рода манипуляциям (16).

Профессиональная идентичность, как мы видим, оказывается в условиях современного глобализма уязвимой, а возможно и целенаправленно разрушаемой. Между тем она, что ещё более очевидно. Является одним из важнейших конечных результатов профессионального, в том числе высшего образования. Здесь кроется ещё один трагический парадокс современного общественного развития.



Профессия как воплощение религиозного призвания, как известно. является одним из центральных понятий теоретического обоснования капиталистического производства, данного Максом Вебером. Главный пункт расхождений между М. Вебером и К. Марксом касаются природы капиталистического первоначального накопления. У Маркса эпопея первоначального накопления напоминает «великую криминальную революцию». Такая наследственность («тайна первоначального накопления») накладывает на всю историю капитализма неизгладимую печать и обосновывает его разрыв как с прошлым, так и с будущим человечества. Т.е. богачи возникли вопреки логике исторического развития и возвращение к ней означает их уничтожение – от первобытного коммунизма к коммунизму как светлому будущему всего человечества. совсем другую интерпретацию первоначального накопления даёт М. Вебер. Накопление у него – не процесс грабежа чужой собственности и результат бесчеловечной «находчивости» всякого рода проходимцев образующих класс людей, не имеющих ни почвы, ни отечества, а, напротив, религиозно мотивированное воздержание от всякого мотовства и излишеств и обращение в дело того, что в прежней атмосфере ренессансной раскованности неминуемо было бы потрачено на чувственные радости. Реформация в понимании М. Вебера представляет собой реакцию на гедонистический ренессанс и является по существу новым возвращением к религиозной аскетике. По его мнению, лютеранский и кальвинистский социокультурный тип потому и порождает предпринимательство, что считает предосудительным безнравственное потребительство и потакающую греховной чувственности расслабленность. Не безбожное «бесстрашие» авантюристов и циников, по мнению М. Вебера порождает капитализм, не отвержение всех запретов и норм, а напротив – великое религиозное смирение и страх людей, потерявших веру в гарантированное коллективное спасение, даруемое католической церковью. Такие гарантии коллективного спасения в своё время реформатор Мартин Лютер называл шулерством профессиональных «спасителей душ», продающих индульгенции. В свою очередь заказ на подобные гарантии со стороны массы он осудил в качестве религиозного безволия. Объявленное Лютером отсутствие даруемых церковью сверху религиозных гарантий спасения призвано было пробудить индивидуальную религиозную волю и индивидуальное подвижничество. Но это подвижничество рассматривалось уже не как монашеское послушание и аскеза, уход от мирской повседневности, а именно как подвиг повседневности. Именно в этой связи Макс Вебер употребляет термин «бируф» - профессия как призвание или воплощение в профессии религиозного призвания человека. Если в прежние времена главным грехом считалась гордыня, личные амбиции, а главной добродетелью – духовное смирение и кротость, то теперь уже кротость расценивается как слишком лёгкий путь к спасению, недостойный человека. На самом деле спасение должно осуществляться через усердие в мирских делах, в делах повседневных, через трудолюбие, бережливость, добросовестное выполнение общественного долга. Постепенно в протестантизме Бог утрачивает прежние качества христианского Бога, предпочитающего «нищих духом», и начинает как бы напоминать ветхозаветного Бога Израиля, спасающего не всех, а только избранных. Избранные в данном случае те, кто способен не к разовому подвигу просветления и покаяния, а к методической повседневной аскезе. Почему же протестантские аскеты так стремились к успеху в повседневных, практических делах? Потому, что, не имея коллективных гарантий спасения, которые прежде давала католическая церковь, они постоянно испытывали гнетущее давление неуверенности и страха и лечились от этого, работой. Аскетическая жертва протестантизма у М. Вебера чем-то напоминает жертву, приносимую пролетариями у К. Маркса. Труд пролетария у Маркса оказывается источником прибавочной стоимости и помогает тем самым преодолеть примитивное представление о капиталистической экономике как основанной на грабеже и перераспределении. Грабёж (воровство, мошенничество и т.п.) согласно К. Марксу создаёт только первичную предпосылку капитализма, как бы запускает его первый цикл. В дальнейшем он функционирует уже не как паразитическая. Проедающая ранее созданное (или природное) богатство, а как производительная, создающая новое богатство система. Всё это становится возможным исключительно благодаря труду наёмных рабочих, производящих не только стоимости, но и прибавочную стоимость как источник всеобщего экономического роста. Тайна протестантского аскета у М. Вебера в чём-то напоминает тайну марксистского пролетария. Благодаря своему повседневному и неуклонному усердию и последовательному воздержанию от проедания излишков, предприниматель-протестант создаёт некую «прибавочную стоимость», а точнее прибыль, которая качественно отличается от традиционных типов дохода тем, что наряду с частью, предназначенной для потребления, содержит растущую часть, предназначенную для накопления.

М. Вебер в отличие от К. Маркса, рисует последовательный образ буржуа как аскета, отвергающего авантюры старого экономического перераспределения и признающего законным и богоугодным только богатство, которое обретено подвигами самоотречения, как в его прямом материально-потребительском выражении, так и в смысле дисциплины духовного и культурного само-воздержания. В первом случае оппонентом буржуа оказывается аристократический шулер. во втором – аристократическая богема. М. Вебер перевернул основной тезис марксизма, объявив, что основой общественного богатства фактически является не столько эксплуатация пролетариата, сколько пуританское само-воздержание протестантского мещанства, сублимировавшего религиозную энергию в энергию предпринимательства, не проедающего свою прибыль, а методически накапливающего и инвестирующего её. Пролетарское воздержание носит достаточно банальный и, в общем, ненадёжный характер, ибо навязано ему извне. В случае ослабления внешней узды пролетарии могут быстро превратиться в люмпенов, требующих «хлеба и зрелищ», или в безответственных потребителей, презирающих всякую ответственность и мораль. Напротив, буржуазное пуританское воздержание носит внутренне глубоко мотивированный характер. Протестантский переворот не только преобразовал основу буржуазного богатства, но и способствовал процессу национального укоренения предпринимательства. По мере того как отношения типа «инородец – туземец» заменялось отношениями между тесно связанными между собой соотечественниками, имеющими общую территорию и общую судьбу, этика мастеров обмана и воровства заменялась гражданской этикой партнёрства и ответственности (16).



Наиболее существенной особенностью глобализма конца ХХ начала ХХ1 века оказалось последовательное отстранение властных, экономических и интеллектуальных элит от всех местных традиций, норм и интересов. Быть элитой всё чаще означает членство в некоем тайном интернационале, никак не связанном с местными национальными интересами. Поскольку народам подобная отстранённость вряд ли может понравиться, она маскируется и осуществляется по существу конспиративно. Термины, унаследованные от классического либерализма и просвещения, начинают выполнять манипулятивную роль. При ближайшем рассмотрении оказывается. что большинство массовых завоеваний эпохи просвещения абсолютно не совместимы с логикой современной глобализации. Именно решительным шагом назад, от модерна вновь к средневековой архаике знаменуется в частности экономическая практика глобализма. А. Панарин выделяет внутри бизнеса, как получения прибыли, три основных блока. Два из них унаследованы от доиндустриальной эпохи и представляют собой в сущности обогащение посредством грабежа и спекуляции. Грабёж в феодальную эпоху носил узаконенный государственный характер и осуществлялся прежде всего в форме захватнических войн с присвоением имущества побеждённой стороны в виде трофеев. Другим источником обогащения была спекуляция. Разновидностью спекуляции можно считать ростовщичество, в котором в качестве объекта выгодной продажи становятся сами деньги. Промежуточными формами обогащения между грабежом и спекуляцией можно считать контрибуции, воровство, мошенничество, взяточничество. Все эти формы обогащения объединяют быстрота и отношение к народной массе как к «чужим», чьи интересы не принимаются в расчёт. Эти формы обогащения можно также охарактеризовать как «игру с нулевой суммой». Чем больше выигрыш одних, тем больше проигрыш других. Выигрыш всех участников таких форм экономического взаимодействия невозможен чисто теоретически. Как отмечает А. Панарин, протестантский сдвиг, описанный М. Вебером и его последователями, не только заменил гедонистическую психологию феодальной знати, безответственно расхищающей захватом приобретённое богатство самоограничением. Сбережением и накоплением. Он не только национализировал религию по принципу «чья земля. та и вера», он национализировал экономику. вырвав её из рук, не имеющих отечества спекулянтов и ростовщиков, попирающих местные интересы. Национальные производительные экономики рождались из того же корня, что и национальные демократии – из гражданской морали, требующей уважения к соотечественникам. Производительная экономика – наиболее медленный и требующий огромного терпения и самоограничения способ обогащения. В сущности, он стал реально возможным только в индустриальную эпоху, позволившей постепенно достичь высокого уровня производительности труда. Плоды производительной экономики рассчитаны на подавляющее большинство. Этот способ обогащения предполагает отношение к другим, как к «своим». Кроме того, в отличие от остальных способов приобретения богатства, это игра «не с нулевой суммой». Т.е. предполагается одновременное обогащение всех участников экономической деятельности, хотя конечно не такое быстрое, как при захвате трофеев и спекуляции.

Новая этика глобализма, указывает А. Панарин, (16) рождающая последовательную отстранённость экономических элит от местных национальных интересов, сопровождается подъёмом нового ростовщичества. Спекулятивная прибыль вытесняет прежнюю предпринимательскую и знаменует господство банка над предприятием и международной диаспоры финансовых спекулянтов – над нациями, теряющими экономический суверенитет. Современные «либералы» глобалисты защищают не предпринимателей, создающих национальное богатство, а финансовых спекулянтов. Они защищают привилегии международных экономических хищников, опирающихся на глобальные центры политической и экономической власти, тайно лелеющих мечту о безраздельном мировом господстве, которое сегодня принято называть однополярным миром.

1   2   3   4   5

Главная страница
Контакты

    Главная страница



Социальные и гуманитарные предпосылки кризисных явлений в мировом и российском высшем образовании