страница1/7
Дата15.05.2019
Размер1.41 Mb.
ТипРеферат

Петербургская университетская школа


  1   2   3   4   5   6   7



ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ «САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ» (СПбГУ)

Выпускная квалификационная работа на тему:



Петербургская университетская школа:

философия, теория и методология истории на рубеже XIX-XX вв.

по направлению подготовки 030600 - История

образовательная программа бакалавриата История

профиль: Отечественная история

Выполнил:

студент 4 курса

очного отделения

Демченко Виктор Андреевич


Научный руководитель

кандидат исторических наук, доцент

Ростовцев Евгений Анатольевич

Санкт-Петербург



2017

Содержание

Введение………………………………………………………………………...…3

Глава I. “Кризис” российской историографии рубежа XIX-XX вв…..……….22

Глава II. Философия, теория и методология истории в творчестве учёных Санкт-Петербургского (Петроградского университета)……………………....39

§ 1. Историко-филологический факультет…….………………………...40

§ 2. Восточный факультет……………………….………………………..70

§ 3. Юридический факультет…………………….…………………….....83

Заключение……………………………………………………………………….98

Список использованных источников и литературы…………………………..100

Список сокращений…………………………………………………………….114


Введение

Актуальность исследования. Укоренившееся в общественном сознании противопоставление Москвы и Петербурга как наиболее передовых культурных центров России восходит к началу XVIII в. Проводившиеся в это время Петром I радикальные преобразования стали основным фактором, предопределившим последующую историю разделения “старой” и “новой” России1. Если олицетворением первой неизменно выступала первопрестольная столица, остававшаяся символом исконной русской культуры, то вторая, как правило, отождествлялась с Петербургом – городом, само существование которого было обусловлено становлением России на новый, европейский путь развития, главной опорой на котором и должна была стать новая столица.

Своим зарождением данная антитеза обязана, главным образом, отечественной интеллигенции, для которой вопросы исторического развития России и её места в мире всегда оставались наиболее острыми и актуальными. Созданная узким слоем наиболее образованной части российского общества дихотомия вскоре расширила свои рамки: проблема Москва-Петербург постепенно становилась предметом всё более широкого общественного обсуждения2. Однако, чем активнее поставленный вопрос муссировался в литературе, тем более стереотипную форму он приобретал. Попытки переосмысления культурно-исторического образа Москвы и Петербурга вызывались к жизни множеством факторов (например, сменой внутри- или внешнеполитического курса, состоянием цензуры, ростом оппозиционных настроений в обществе и т.д.), в то время как сама оценка обоих городов в большинстве случаев абсолютизировалась, приобретая либо позитивный, либо негативный оттенок3. Несмотря на данное обстоятельство, Москва и Петербург, противопоставлявшиеся друг другу вплоть до падения Российской империи в 1917 г., вместе составляли целостное представление об отечественной науке и культуре на протяжении всего дореволюционного периода.

Таким образом, процесс развития указанной проблемы не был однородным. В его течении можно выделить целый ряд значимых этапов. Во всех отношениях уникальной вехой в истории антитезы Москва-Петербург является рубеж XIX-XX веков. Ускорившиеся после Великих реформ процессы модернизации и урбанизации значительно нивелировали прежние социокультурные противоречия между обоими центрами. Но параллельно их место замещали новые образы: всё чаще в социальном сознании столица ассоциировалась с оплотом проправительственного бюрократического слоя, Москва же воспринималась как центр растущей оппозиционности, особенно ярко проявляющий себя в кризисные периоды4. В результате осмысление сущности культурных феноменов Москвы и Петербурга активизировалось с ещё большей силой. Одновременно выявлялись наиболее характерные их черты. Ввиду ощущения своей особой близости к культурному наследию Европы, Петербург отражал результат насчитывавшего уже несколько веков взаимодействия России и Запада, занимая между ними некую промежуточную позицию, из чего следовала трудность отождествления города как с русским, так и с европейским культурным типом, его чрезвычайная толерантность и открытость внешнему миру. Все эти особенности непосредственно сказывались и на характере петербургского научного сообщества, в первую очередь на представителях гуманитарного его направления вследствие их большей чувствительности к переменам в культурной жизни страны.

Параллельно в указанный хронологический период в России происходит окончательное оформление московской и петербургской университетских школ. Характер каждой из них стал отражением социокультурной обстановки, сложившейся к этому времени в обоих городах5. Отечественное научное сообщество также не смогло избежать воздействия той культурной атмосферы, которая окутывала каждый университет. Само понятие “школы” как феномена высшего образования в России можно рассматривать как средство для иллюстрации существовавших в российской научной среде расхождений между различными сообществами учёных6. Как Москва по своему духу противопоставлялась Петербургу, так и Московский университет противопоставлялся петербургскому. Университеты являлись естественными центрами притяжения для мыслящей интеллигенции обоих городов, приобретая для неё в некотором смысле аналогичное значение собственных “столиц”.

Столичный университет нёс на себе множество штампов, закрепившихся в общественном сознании за Петербургом как бюрократическом центре страны. Сказывалось это не только на форме проведения учебных занятий, характере коммуникации между учёными, их лояльности правительству и относительной политической пассивности (в отличие от своих более оппозиционных московских коллег7), но и на научно-исследовательской деятельности петербургских учёных8. При этом основные расхождения между университетскими центрами касались преимущественно вопросов теоретического и методологического характера. В частности, в данная тенденция прослеживается на примере развития исторической науки в рамках московской и петербургской университетских школ. К наиболее характерным чертам петербургской исторической школы ряд исследователей относит9:

  • Придание первостепенного значения источниковой базе, на основе анализа которой проводится дальнейшее исследование, идиографическая направленность научного исследования10 (в отличие от социологического подхода московских историков);

  • Отстаивание важности сбора, описания и последующей публикации источников, чем руководила, например, Археографическая комиссия в Петербурге, а также поощрение развития вспомогательных исторических дисциплин, специализирующихся на источниковедческой составляющей исторического исследования (в Москве подобные стремления были делом личной инициативы, они не были организованы и не носили централизованного характера);

  • Преимущественное внимание к факту, неприятие малообоснованных гипотез (в сравнении с более вольными теоретическими построениями представителей московской школы);

  • Минимальная вовлечённость петербургских исследователей в вопросы, касающиеся политики (в то время как московские исследователи стремились к активному взаимодействию с властью через существующие в стране политические институты);

  • Отсутствие в среде учёных-историков Петербургского университета выраженных лидеров харизматического типа (в Москве же в области русской истории такой личностью был В. О. Ключевский, имя которого носила московская историческая школа, в области всеобщей истории – В. И. Герье).

Явившееся результатом культурно-психологической антитезы Москва-Петербург столь явное противопоставление университетских школ имело своим результатом формирование в каждой из них особого, “схоларного” самосознания11. Несомненно, данное обстоятельство создавало немалые трудности в процессе научного сотрудничества университетов12, создавая между ними чаще всего искусственные барьеры13. Особенно это касалось московских исследователей, Петербург же, напротив, неизменно оставался обителью для множества нестоличных учёных ввиду своей большей открытости14. Эклектизм духовной жизни столицы, сочетавшей в себе как европейскую, так и русскую культуру, а также чрезвычайная толерантность её университета к проникновению в свою среду самых разнообразных идейных течений предопределили уникальный облик петербургского научного сообщества, окончательно сложившийся на рубеже XIX-XX вв. Специфика университетской школы Петербурга оказывала непосредственное воздействие на научно-исследовательскую деятельность её представителей, в частности - на используемые ими теоретические и методологические концепции. Данные особенности нашли своё отражение в творчестве петербургских учёных-историков, что дало исследователям основание выделять в рамках петербургского университетского сообщества самостоятельную историческую школу. Изучение теоретико-методологических и историософских взглядов представителей как исторического, так и других гуманитарных факультетов Петербургского университета на рубеже XIX-XX вв. позволяет составить целостное представление о феномене данной школы, а также проследить его влияние на современное состояние философии, теории и методологии истории в рамках Санкт-Петербургского государственного университета.

Объектом данной работы выступает петербургская университетская корпорация на рубеже XIX-XX вв.

Предметом исследования является историософская и теоретико-методологическая специфика петербургской университетской школы.

Хронологические рамки работы охватывают период с 1884 г., когда был принят новый университетский устав, закрепивший новую структуру университетов, до революции 1917 г. В ряде случаев для лучшего освещения и понимания рассматриваемой проблематики исследование охватывает более широкие хронологические рамки, включающие в себя период с 1860-х до начала 1880-х гг., а также часть истории советского периода вплоть до начала 1930-х гг.

Цель работы – реконструировать основные черты петербургской школы философии, теории и методологии истории на рубеже XIX-XX вв.

Исходя из поставленной цели в ходе работы решаются следующие задачи:



  • определение круга представителей петербургской университетской школы философии, теории и методологии истории, их места в университетской корпорации, значения различных подразделений университета в формировании школы;

  • выявление круга основных источников, связанных с развитием петербургской школы философии, теории и методологии истории;

  • анализ истории формирования и развития концепции “кризиса” российской исторической науки в конце XIX – начале XX вв. в отечественной историографии;

  • оценка вызвавших данное явление внешних и внутренних причин, а также формирование представления о его сущности;

  • выявление специфики петербургской университетской школы в контексте развития российской и мировой исторической и философской мысли;

  • определение идейно-философского контекста развития школы (в том числе круга идейных, философских и теоретико-методологических концептов, повлиявших на творчество и взгляды петербургских учёных);

  • оценка влияния социального контекста на развитие историософских взглядов представителей университетской школы.

Источниковая база исследования представлена несколькими группами источников. Наибольшее значение для исследования имеют нарративные источники творческого происхождения, отражающие историософские и теоретико-методологические взгляды представителей петербургской университетской школы указанного периода (В. В. Бартольда, А. Д. Градовского, Н. И. Кареева, В. И. Ламанского и др.).

В работе задействованы источники личного происхождения. Используемые мемуары и дневники отражают взгляды современников на феномен петербургской университетской школы, что позволяет проследить истоки её зарождения. Аналогичное значение имеют эпистолярные источники.

Также был задействован комплекс делопроизводственных источников, связанных с жизнью университета рассматриваемого периода15, в том числе – неопубликованные источники, отражающие служебную карьеру преподавателей Петербургского университета16.

Историография проблемы огромна и включает в себя различные аспекты, связанные как с традицией изучения философии и методологии истории, так и со схоларной проблематикой. В рамках данного историографического обзора, учитывая специфику работы, целесообразно осветить развитие именно схоларного направления научных штудий.

Традиционно антитеза Московского и Петербургского университетов рассматривалась отечественными исследователями на примере исторических школ Москвы и Петербурга17, т.к. именно в данной области научного знания наиболее явно прослеживается их несхожесть. Впервые же проблема “петербургской университетской школы” выдвигается на обсуждение ещё в 90-х гг. XIX в. Одним из первых, кто положил начало дискуссии, продолжающейся уже более века, был представитель московской исторической школы - П. Н. Милюков, посетивший столицу в связи с научной командировкой с целью подготовки диссертационного исследования18. В Петербурге историк столкнулся с совершенно отличным от московского научным сообществом. Выступив с критикой во многом чуждого ему методологического подхода петербургских исследователей, П. Н. Милюков отмечал и ставил в “вину школе”19 многие из перечисленных выше её особенностей. Высказанные историком замечания основывались на представлении о чрезмерном внимании его столичных коллег к источниковой базе, что препятствовало в глазах учёного полноценному историческому исследованию.

При всей относительности сделанных П. Н. Милюковым выводов невозможно игнорировать сам факт наличия на тот момент объективных расхождений между указанными историческими школами, а также то, что данная проблема получила широкий резонанс среди современников происходящих в российской науке явлений. Именно на рубеже XIX-XX вв. можно наблюдать распространение в научной среде представлений о “схоларности”: университеты начинают открыто противопоставляться друг другу, а отстаиваемые ими теоретические и методологические подходы всё чаще воспринимаются как “черты” школ.

Высказанное П. Н. Милюковым мнение вскоре стало предметом рассмотрения уже петербургских исследователей. В частности, данная проблема нашла своё отражение в творчестве А. Е. Преснякова, осветившим её с диаметрально противоположных позиций. В этом отношении остаётся показательной речь историка, оглашённая им перед защитой докторской диссертации20, где отстаивается мысль о несостоятельности избранного московскими исследователями подхода ввиду излишнего его “социологизма”, толкованием источникового материала исходя из выдвинутой гипотезы, что неизбежно влечёт за собой искажение его содержания. Учёный подчёркивал: “научный реализм требует, чтобы вопросы ставились в зависимости от свойств изученного материала, а не навязывали ему того, чего он <…> дать не может, по основному своему характеру”21. Что немаловажно, свою позицию А. Е. Пресняков объяснял, прежде всего, своей принадлежностью к “Петроградской”, как он сам её именовал, школе историков. Аналогичную позицию учёного можно наблюдать и в более поздних его трудах 20-х гг. XX в., однако со временем А. Е. Пресняков становится склонен проводить грань между московской и историко-юридической школой22.

Изучение феномена петербургской исторической школы оказалось особенно затрудненно в 1920-х гг. в силу жёсткого идеологического контроля со стороны советской власти, а также завоевания господствующего положения школой М. Н. Покровского. Тяжелейшим ударом для представителей дореволюционной науки стало сфабрикованное “Академическое дело”. В результате с рубежа 1920-1930-х гг. обсуждение данной проблематики фактически оказывается под запретом.

Лишь в начале 1940-х исследователями предпринимаются новые попытки обращения к истории петербургской школы. В своём фундаментальном историографическом труде Н. Л. Рубинштейн вновь вводит в научный оборот термин “школа”, ассоциируя его, в то же время, лишь с более монолитным в идейном отношении московским университетским сообществом23. Внутренняя теоретико-методологическая противоречивость петербургского университетского сообщества (“под двойным воздействием сложилось историческое мировоззрение С. Ф. Платонова, который <…> выделяет значение влияния Ключевского. Струя буржуазного экономизма, шедшая от Ключевского, находила поддержку в Петербургском университете в лице А. С. Лаппо-Данилевского <…> Наряду с этим основная тенденция государственной школы дополнялась сильным влиянием историко-юридической”24) послужила основанием отказаться от прежде принятого восприятия его в качестве самостоятельной школы. Подобного видения феномена петербургской университетской школы придерживался и Г. В. Вернадский, отмечавший преобладающее влияние главы московской школы на развитие исторической науки в Петербурге25.

Новую веху в истории исследования петербургской школы ознаменовали мемуары П. Н. Милюкова, написанные им за рубежом и вышедшие в свет в том же десятилетии. Историк, как и прежде, основывался на своих личных впечатлениях, которые произвела на него поездка в Петербург в конце XIX в. По-прежнему отмечая, что “в Петербурге вообще доживала точка зрения, установленная ещё Шлёцером: русскую историю нельзя писать, не изучив предварительно критически её источников”, на этот раз учёный обращает внимание также на влияние, оказываемое со стороны московской исторической школы на петербургских учёных, что отразилось на позициях молодых её представителей (например, А. С. Лаппо-Данилевского и А. Е. Преснякова)26.

В конце 1940-х гг. публикуется известный текст профессора Ленинградского университета С. Н. Валка, детально проанализировавшего как состояние петербургской университетской школы рубежа XIX-XX вв., так и долгий процесс её становления с первой половины XIX вплоть до середины XX в.27. Так, факт основания школы учёный связывал со временем творчества М. С. Куторги, а период наивысшего её расцвета с А. Е. Пресняковым. Особо отмечая, что “роль и значение А. С. Лаппо-Данилевского выходили за пределы читаемых им курсов”28, С. Н. Валк, таким образом, утверждал, что наследие историка, несмотря на его обособленность в петербургском университетском сообществе, оказывало прямое воздействие на облик школы в целом.

Видение петербургской школы, предложенное С. Н. Валком, вскоре подверглось коренному переосмыслению советскими историками. Определённое влияние при этом оказал внешний фактор, т.к. именно в конце 1940-х – начале 1950-х происходит усиление идеологического контроля на фоне развернувшийся борьбы с любыми проявлениями инакомыслия. В частности, Л. В. Черепнин, подверг критике творчество С. Н. Валка, считая недопустимой концепцию преемственности между буржуазной и советской исторической наукой. Принявший толкование университетского сообщества Петербурга на рубеже XIX-XX вв. в качестве научной школы, учёный в то же время иначе трактовал её основные черты. В отсутствии единой методологии, постоянных теоретико-методологических поисках её представителей и обусловленной этим их разобщённости учёный усматривал проявление кризисного состояния российской науки указанного периода29. Понятие “школы”, таким образом, теряло привычное для конца XIX – первой половины XX вв. значение.

Лишь в середине 1980-х гг. проблематика петербургской исторической школы вновь приобретает привычную форму. Более того, данный феномен начинает анализироваться в контексте взаимоотношений университетских школ в целях лучшего понимания их специфики. Используя в качестве основы для изучения школ свидетельства виднейших их представителей, А. Н. Цамутали приходит к выводу о преувеличенном и во многом необоснованном характере антитезы Московского и Петербургского университетов. Также наиболее объективным кажется признание факта влияния московской школы на петербургскую, но в ограниченных масштабах, т.к. последняя как до, так и после этого продолжала сохранять свою неповторимую специфику30.

Приведённая тенденция сохраняется вплоть до последнего десятилетия XX в. В историографии растёт интерес к изучению школ в контексте их взаимодействия в рассматриваемый период. Ученик С. О. Шмидта и С. Н. Валка, С. В. Чирков рассмотрел историю петербургской школы, акцентируя внимание на возглавляемом А. С. Лаппо-Данилевским направлении, в соотношении её с московским университетским сообществом. Продолжая заложенную ранее историографическую традицию, С. В. Чирков подчёркивал существование школы внутри школы, в равной степени отличной как от московской, так и петербургской в лице С. Ф. Платонова31. Таким образом учёным противопоставлялось так называемое “эмпирическое” и “теоретическое” её направления. Творчество С. В. Чиркова отразило общую для отечественной историографии тенденцию к возвращению анализа феномена петербургской исторической школы в рамки теории и методологии истории.

По преимуществу в указанном направлении развивались исследования 1990-х гг., комплексно рассматривающие феномен петербургской школы с позиций истории её формирования и теоретико-методологических особенностей концептуальной её составляющей. В частности, Б. В. Ананьич, характеризуя особенности петербургской школы, поддерживает изложенное ранее мнение А. Е. Преснякова о, прежде всего, источниковедческой направленности школы, что коренным образом отличало её от московских исследователей, отвергавших подход свои коллег “от источника”32. Фактическую критику традиций, заложенных школой В. О. Ключевского, можно также наблюдать в совместном творчестве Б. В. Ананьича и В. М. Панеяха: развивая позицию, выраженную ещё дореволюционными петербургскими исследователями, учёные соотносят традиции школ в форме их антитезы33. Более того, особенности московской школы, по мнению исследователей, предопределили последующее её сближение с М. Н. Покровским, заложившим начала школы, которая, в отличие от традиций петербургской университетской школы, базировалась не на изучении источниковой базы, а “на заранее заданной схеме”34. Результатом данного процесса стал отказ от того теоретико-методологического разнообразия, которым характеризовалась петербургская школа рубежа XIX-XX вв., в пользу марксистского подхода, отвергнувшего богатое наследие дореволюционной исторической науки. Подобная интерпретация антитезы петербургской и московской исторических школ оказалась преобладающей в отечественной историографии последних лет XX в.

Очередная попытка переосмысления данного феномена была предпринята Т. Н. Жуковской. Переосмысливая термин “школа”, историк указывает на целесообразность его использования в случае существования общности методологии, на основании чего и может быть установлено единство представителей научного сообщества35. Исследователем также затрагивается тема уникальности петербургской школы, обусловленной отчасти самой атмосферой Петербурга, допускающей и приветствующей открытость научному опыту Запада, определённое инакомыслие, в том числе и в научной среде, что нашло своё отражение в существовании нескольких научных направлений внутри школы, отчасти общим для обеих школ духом схоларности, распространённым в отечественной науке конца XIX – начала XX вв. 36.

В ряду современных исследователей феномена петербургской исторической школы стоит отметить В. С. Брачева. Акцентируя внимание на роли С. Ф. Платонова в столичной университетской корпорации, учёный приходит к выводу о существовании “школы Платонова”37, объединявшей в себе учеников К. Н. Бестужева-Рюмина и являвшейся восприемницей заложенных им принципов научно-исследовательской деятельности. В качестве обоснования применения к петербургскому сообществу историков термина “школа” В. С. Брачев отмечает единство используемой его представителями методологии исследования, а также немалую зависимость учеников С. Ф. Платонова от идей своего наставника38. Другой отличительной особенностью петербургских историков В. С. Брачев считает их ярко выраженный патриотизм, особенно проявивший себя при разгроме школы в 1929-1931 гг., считая данный критерий не менее важным при определении специфики школы39.

С. Н. Погодин в своей работе ограничивается освещением существующих в отечественной историографии мнений касательно данного вопроса40. Выделяя основные критерии школы как феномена отечественной науки рубежа XIX-XX вв., автор избегает поддерживать какую-либо из указанных выше позиций по отношению к данному явлению, считая его недостаточно исследованным.

Феномен петербургской исторической школы нашёл отражение в творчестве В. П. Корзун, пришедшей к выводу о тесном взаимовлиянии университетских школ Москвы и Петербурга в конце XIX – начале XX вв. Исследователь также отмечает внутреннее деление петербургской школы на несколько самостоятельных направлений – учебную школу С. Ф. Платонова и академическую школу А. С. Лаппо-Данилевского41 (а также существование не только эмпирического, но и “социологического” течений внутри школы42), однако, подвергая критике позицию, согласно которой эти течения сближались лишь в контексте их противостояния с московской университетской корпорацией43.

Помимо трудов монографического характера, освещающих историю петербургской университетской школы рубежа XIX-XX вв., заслуживает внимания учебное пособие по историографии В. П. Корзун и С. П. Бычкова44, содержимое которого структурировано по методологическому принципу, а именно - по отдельным школам и направлениям в исторической науке. Результатом анализа истории петербургской исторической школы в конце XIX – начале XX вв., а также историографии по данной теме, становится вывод о её внутренней дифференцированности, что, в свою очередь, вызвало многочисленные разногласия среди исследователей по поводу существования внутри неё отдельных течений45. Так, авторы, подвергая анализу теоретико-методологические концепции лидеров указанных направлений (учебного и академического), отмечают различную интерпретацию ими исторического источника. Объяснением этому может служить несовпадение избранных С. Ф. Платоновым и А. С. Лаппо-Данилевским в качестве руководящих в своей исследовательской деятельности философских учений – позитивистского и неокантианского соответственно46.

На современном этапе исследование истории петербургской школы активно развивается Е. А. Ростовцевым. В своих работах47 исследователь стремится составить комплексное представление о петербургской университетской школе посредством всестороннего изучения данного феномена, делая акцент на освещении её методологической специфики. Учёный пересматривает изложенную ранее концепцию Б. В. Ананьича и В. М. Панеяха, утверждая, что оставленные П. Н. Милюковым и А. Е. Пресняковым наблюдения о характерных чертах московской и петербургской исторических школ “рассматривают разные свойства историографических феноменов и не могут быть привлечены в качестве оснований для оценки одного и того же явления – “петербургской школы” <…> [и] во всяком случае, такая постановка вопроса невозможна без оговорки об эволюции школы, со специальным исследовательским пояснением в отношении механизма и этапов данного процесса”48. Также Е. А. Ростовцевым был проанализирован историографический контекст, в котором формировалось понятие “петербургской школы”49. В статье “Методология истории петербургской исторической школы” исследователь попытался осветить методологическую специфику петербургской исторической школы в конце XIX – начале XX вв., в результате чего стало возможным выделить несколько этапов в процессе её развития и сделать заключение о становлении в последние годы XIX в. нескольких направлений внутри петербургской школы (эмпирического во главе с С. Ф. Платоновым и теоретического, возглавляемого А. С. Лаппо-Данилевским50). Данная мысль находит своё развитие и в более поздней работе Е. А. Ростовцева, посвящённой творчеству А. С. Лаппо-Данилевского, где также отстаивается идея о существовании уникальной методологической традиции, лежащей в основании петербургской исторической школы51.

Таким образом, можно заключить, что феномен петербургской школы в отечественной историографии имеет весьма противоречивый характер. Данное обстоятельство обусловливалось как различной трактовкой учёными самого термина “школа”, так и несовпадением целей их исследований. Обращение учёных к указанной проблематике вызывалось разными причинами - от демонстрации личной принадлежности к данному направлению историографии до стремления сформировать представление о российской исторической науке в целом, что становится особенно актуальным на современном этапе развития отечественной историографии. Наиболее объективным при этом представляется анализ теоретико-методологической специфики университетских школ в России, отражающей их характерные особенности.
  1   2   3   4   5   6   7